ПУБЛИКАЦИИ

Тотальная поэзия Андрея Некрасова, Олег Сулькин , Novoe Russkoe Slovo. 2.02.2001

Террор и его жертвы. Частный взгляд Спец. Выпуск "Совершенно секретно", Апрель 2004.

Мы должны выбраться из русской классики, Кинорежиссер Андрей Некрасов о себе, Чечне и отечественной культуре, Марина Латышева

Частное мнение Фашизм с человеческим лицом

Олег Сулькин , Novoe Russkoe Slovo. 2.02.2001
Тотальная поэзия Андрея Некрасова

"После просмотра закружилась голова". Такой эффект произвел фильм "Любовь и другие кошмары" на корреспондентку фестивальной газеты "Дейли тайгер" Эллен Боккинга. Немудрено: картина снята как сон. Хаотичный, опасный, шокирующий, насмешливый, глумливый, сюрреальный сон. То тебя легко покачивает, то как шарахнет по башке, и вновь покачивает, но уже ждешь с некоторым трепетом нового удара...
Весь происходящий кавардак показан глазами главного героя Алекса, молодого, просвещенного и пресыщенного циника, эдакого Печорина эпохи рэпа и Чечни. За кадром звучат стихи Георгия Иванова, Мандельштама, Ахматовой и Бродского. В Роттердаме, где состоялась мировая премьера фильма, посчитали (сужу по заметке Боккинга), что петербуржец Андрей Некрасов снял интеллектуально-эпатажное кино о различиях между Россией и Западом.

До Роттердама имя это мне было незнакомо. Мы встретились после премьеры, которая прошла в переполненном зале. Оказалось, что "Любовь и другие кошмары" - второй игровой фильм 42-летнего режиссера. До этого Некрасов снял несколько документальных лент, в том числе заказные, для англичан, "докудрамы" - о Пастернаке и Прокофьеве. "Пастернака" в западной прессе назвали малобюджетным римейком "Доктора Живаго". Первая игровая картина - "Сильна, как смерть, любовь".
А до этого была интенсивная учеба. Два года актерского факультета ленинградского института театра, музыки и кино, куда поступил в 16 лет (объясняет: очень боялся армии). Андрей, стопроцентный потомственный петербуржец, женился на немке. Рванул в Европу. Закончил Парижский университет и киношколу в Бристоле (Англия). Свободно говорит по-английски, по-немецки и по-французски. Новый русский? Нет, скорее, европеец со смешанным "западно-восточным" менталитетом, космополит новой формации, когда не важно, откуда родом, а важно, что знает, умеет, делает.
Решающим фактором стало знакомство с Андреем Тарковским, которого Некрасов боготворит и по сей день. Но сначала его перевернуло "Зеркало". С этого факта биографии мы начали нашу беседу, в которой приняла участие Ольга Конская, актриса и продюсер фильма.
- Заниматься кино я захотел из-за Тарковского, как это ни банально звучит. 14 раз ходил в десятом классе на "Зеркало". Знал фильм наизусть. Это был для меня наркотик.
- Наркотик? В свое время мне рассказывали, что в Англии "Сталкер" долго не сходил с экранов Сохо. Оказывается, местные наркоманы ходили на фильм по многу раз тащиться... А с самим Тарковским вы успели пообщаться?
- Я познакомился с Тарковским в Лондоне. Мне дали задание написать о нем статью, он как раз поставил оперу в Ковент-Гардене. Я встретился с ним, взял интервью. Предложил себя в любом качестве - помощника, подметальщика, кого угодно. Я взял командировку от газеты "Ди вельт", прилетел в Швецию, на остров Готланд, где окончательно втерся к нему в доверие (смеется). Так я попал на съемки "Жертвоприношения". Мне повезло, и я с Андреем Арсеньевичем близко познакомился. По его рекомендации меня приняли в киношколу в Бристоле, где я учился два года. В России эквивалент школы - Высшие режиссерские курсы. Но лето с Тарковским оказалось, возможно, более полезным, чем киношкола. На съемках я был переводчиком. Статью для газеты я написал, отправил с оказией и остался жить. Жил с Тарковским в одном доме. Вечерами подолгу беседовали. Потом полетели вместе в Стокгольм. Тарковский монтировал фильм с Михалом Лещиловским (тот потом сделал о нем фильм). Когда Тарковский умер, я был потрясен, полетел в Париж на похороны.
- Андрей, а почему вы решили уехать из России?
- Я был юным диссидентом от культуры, а не от политики, и очень хотел получить хорошее образование. Меня всегда восхищали слависты, очень хотелось приобщиться к их клану.
- О чем ваш первый фильм?
- Назывался Ex-Reds, то есть "Бывшие красные". Я снимал его в 1986-87 гг. по заказу британского телеканала "Чэннел фор" в Нью-Йорке. О русских иммигрантах, конкретнее, о семье Синявиных, которая решила вернуться в Россию, прожив в Америке 12 лет. Снимал как бы скрытой камерой, то, что англичане называют fly on the wall. И потом доснимал их первые три дня в Москве. Российские власти чинили мне препятствия, подозревая какой-то подвох в самой теме - надо же, эмигранты вернулись домой, как говорится, too good to be true.
- А первый игровой фильм о чем?
- Жанр фильма "Сильна, как смерть, любовь", снятого в 1997 году, я бы так определил - "семейная драма с элементами политического триллера". Главный герой жил за границей и возвращается в Россию. Отец его был коммунистом, а стал капиталистом. Семейная драма, любовный треугольник. Фильм показывался на многих фестивалях.
- Но я, к сожалению, как-то его пропустил... Итак, мы подошли к новой картине. Почему вас так интересует сочетание разных форматов, в первую очередь игрового и документального?
- Может, это идет от "Зеркала". Мне всегда казалось, что традиционной нарративной эстетики недостаточно. Ее надо ломать. Понимаете, я очень люблю актера. Но... (ищет слово)
- ...вы не считаете актера своим медиумом, да? Хотите быть полновластным демиургом, управлять каждой секундой изображения?
- Я должен контролировать актера. Если по Фрейду, глубоко-глубоко в душе, я хотел быть поэтом. Я пытаюсь контролировать кино, как писать стихи.
- Интересно. Но ведь в литературе, написав слово, ты уже создаешь образ, семантика появляется вслед за буквами. В кино, чтобы создать образ, его нужно сконструировать визуально. Здесь более сложный механизм самовыражения. "Любовь и другие кошмары" - картина неожиданная, ломающая зрительские ожидания. Вы захотели вобрать в картину практически все приметы российской жизни: от клеточного уровня спившейся бомжихи и адюльтера в доме "новых русских" до уровня глобальных обобщений - война и мир, богатые и бедные, криминализация, деградация, люмпенизация, милитаризация, словом, все "зации". Как будто вам, Андрей, грозит гильотина и вы должны напоследок выразить себя на всю катушку...
- Я начинаю фильм с того, что мой герой хочет всех обмануть, заманить своей страничкой на Интернете. Он придумывает и рекламирует аппарат, который дигитализует сны и их распространяет. Для меня было действительно очень важно использовать разные форматы - 35мм, 8 мм, видео, компьютер. Я хотел сделать фильм о России. Герой-эгоист отправляется в путешествие-одиссею, чтобы познать собственную страну. Первый уровень - работа его над своим компьютерным проектом. Второй - повороты судьбы, сталкивающей его с самыми разными людьми.
- Ольга Конская играет странную падшую женщину, и в какой-то момент эта линия выходит на первый план, затмевая основую.
- Мой герой вдобавок и бабник. Он увлекается "новой русской", потом юной простушкой из хорошей семьи, но зажигает его любовь героини Ольги, девушки с другого социального полюса.
- Вообще-то, это традиционная русская тема, идущая от Толстого и Достоевского. Просвещенный циник и падшая женщина. Но у вас слышны эпатажные обертоны, что-то в стиле балабановского фильма-ретро "Про уродов и людей". Особенно шокируют эпизоды с мастурбацией и трансвеститскими штучками. Ольга, бритая наголо, с усами...
- Меня интересует тотальное, тоталитарное. По-моему, первым это слово употребил Бердяев, не в современном, политическом смысле. Бердяев говорил о тоталитарности русского сознания. Русский человек (ищет слово)...
- ...широк, надо бы его сузить? Вы даже не сужаете, а буквально перекручиваете своего героя в дадаистическом ключе. Он и такой, и сякой, и все время разный.
- Помните, герой и героиня проходят мимо взорванного дома. Для меня это важно, что дом взорванный. Я не могу пропустить их по красивой аллее. Это даже не политический момент, а эмоциональный. Меня что-то колет, не дает спокойно спать. Наверное, свойство характера. Я понимаю, что частное всегда связано с политикой. У меня есть приятель, он ездит в Чечню и говорит, что всех там надо резать, потому что если ничего не менять, то у боевиков оружия и боеприпасов хватит еще на 15 лет. То есть женщины сегодня рожают детей, желая им счастья, но рожают они бойцов-смертников.
- Отсюда, видимо, и документальные кадры войны, которые вы включили в фильм...
Ольга Конская: Они были добавлены, когда уже существовала первая копия. Фильм, по сути, гражданский манифест Андрея.
- Ольга, а как вы сочетали функции продюсера и актрисы? Это, наверное, непросто?
- Я пребывала в длящемся состоянии шока. Когда я выходила перед камерой как актриса, люди из группы не могли поверить, что я продюсер. То голая, то лысая. Те, кто отшатывались, меняли отношение, просто переставали быть нашими друзьями. Но для дела, для фасада пришлось уговорить нашего приятеля изображать продюсера. Он приезжал на съемки на хорошем автомобиле с мобильником, т.е. выглядел нормальным продюсером, который раздает людям зарплату.
Андрей Некрасов: На следующий день после просмотра ко мне подошел голландец, - извинился, что сразу после фильма не задал свой вопрос, постеснялся. "Почему в фильме так много секса?" Я ему говорю - вы, голландец, говорите мне про перебор секса?! Да, у людей такое складывается впечатление. Но по экранному времени сексуальных сцен совсем немного. Видимо, срабатывает шоковый эффект, эффект ожидания.
- Андрей, в вашем тотальном кино вы как бы ведете стрельбу по тарелочкам-табу. Как будто вы себе план составили...
- Это честность. Для режиссера важно быть не морально честным (усмехается), а технически честным.
- А что, честность - элемент творчества?
- Да. Для меня - да. У каждого есть секреты кухни, каждый знает свои сильные и слабые стороны.
- А что вы считаете своей сильной стороной? Это к вопросу о честности...
- Мою готовность говорить обо всем.
- Вы причисляете себя к какому-либо существующему направлению в кино?
- Я очень люблю современное русское кино, обожаю слушать, читать о нем, но объективно оно для меня слишком расплывчато. В России профессиональные люди работают в непрофессиональных условиях.
- Вы считаете себя одиночкой?
- Я так вижу. Сейчас можно делать историю, не падая в существующее направление. В некоторых странах тебя буквально толкают в определенную колею. В национальном русском кино сегодня можно быть первопроходцем, создавать новые жанры.
- А как же знаменитая ленинградская школа - Герман, Сокуров, Аристов, Аранович... Вы себя с ней не идентифицируете, хотя бы отчасти?
- Мой первый фильм был более ленинградским, в стилистике Авербаха, только с более жесткими добавлениями. Но, грубо говоря, время этой школы прошло. О чем говорить? Еще раз снимать "Трудно быть богом"? Эпоха сейчас революционная, требует других тем, способов выражения.
- Вам не жалко отсекать от своего кино обычных зрителей, не готовых расшифровывать сложные поэтические ассоциации? Чудес не бывает: масса людей никогда не придут на ваш фильм...
Ольга Конская: Моя бабушка заведовала библиотекой, и я росла среди пыльных книг. У бабушки всегда спрашивали совета, что прочитать? И она абсолютно точно знала, что посоветовать тому или иному человеку и из какого именно ящика вынуть книгу.
- Мысль понятна - каждому свое. А скажите, Андрей, вам где нравится работать - в России или за рубежом?

- Я очень хочу работать в России. Знаю, многие мои российские коллеги тяжело живут. Мне же был позволен другой уровень жизни и передо мной никогда не стояла проблема выживания. Поэтому, может быть, я нахожусь в прекраснодушном состоянии.
- И пишете "киностихи" для себя...
- Но я осознаю, что надо быть в России, чтобы найти своего зрителя, чтобы тебя услышали. Только так можно прозвучать. Вы говорите, зритель не идет. Можно попытаться стать, конечно, jobbing director. Но я не хочу, я - автор. Чтобы найти своего зрителя, я должен точно его знать. Если я не знаю, кто он, он может изменить мне в любой момент.
- В историческом ракурсе чаще выигрывают те художники, у кого способ самореализации приходит в согласие с восприятием человека "с улицы". Это святая простота, а не проституция. Тот же Джим Джармуш, интуитивно, а может быть и вполне сознательно, понимая, что его блестящие художественные идеи могут быть непоняты, использует вполне массовые жанры. В эту скорлупу он помещает себя, свое поэтическое видение мира. Это к вопросу об авторском кино.
- В России все по-другому. У вас в Штатах - маленькая, аккуратная машина, а в России - грузовик КАМАЗ, который черт знает куда выносит. Скажем, в "Брате-2" Балабанов тоже, как и Джармуш, использует массовый жанр, но контекст совершенно другой.
- Андрей, вас задевает критика?
- Конечно. Но пока после первого показа в России отзывы вполне позитивны.


Террор и его жертвы.
Частный взгляд
Спец. Выпуск ЋСовершенно секретноЛ, Апрель 2004.

Пытаюсь точно вспомнить свою первую реакцию на новость о взрыве на Гурьянова. "Невероятно!" "Кошмар!" - кажется так. Но это слова. Внутри похолодело. Там и близко не было моих родственников. Но странное чувство подавленности оставалось весь день. Проходит четыре дня - ещё раз! "Ещё раз" – это для нас, по телику. А для кого-то "живьём" - лужи крови, оторванные руки и ноги, обугленные головы. Гарь, смрад. Для кого-то страшный вопль "За что?! Я не пойму - за что?!"
За что?! - так кричит мать, жена, дочь, сестра - погибших. Так вопрошает жертва. Такой вопрос "нарочно не придумаешь". Нарочно - со стороны - можно придумать другой вопрос: "кого будем наказывать?" Равно как и ответ… Очевидный.

Во время недавней передачи Радио "Свобода" с моим участием о фильме "Недоверие" позвонил слушатель и спросил: "Почему Вы и Ваше радио всё время поливаете грязью наше руководство, и ни в чём не обвиняете чеченских боевиков?" Позвонил этот слушатель, впрочем, ещё до того как, в рамках этой передачи, кто-то кого-либо успел обвинить. Я рассказывал о героинях своего фильма. О том, что у них погибла мама, и что они хотят докопаться до истины. Всё. Но кой кому уже было понятно, куда я клоню.
То-то и оно. Мы все, весь наш многонациональный народ, чувствуем, что в этой истории что-то не так. В этом мы сходимся. В чём мы расходимся – так это в том, что кто-то считает, что сочетание правоты нашего руководства и неправоты не-наших боевиков вещь настолько более высокого порядка, чем какие-то "нестыковки" официальной версии происхождения терактов сентября 1999 г. (четырех состоявшихся и одного, рязанского, предотвращенного), что тот, кто эти два уровня пытается привести к общему знаменателю – если не предатель, то по крайней мере не-патриот. Что до трехсот с небольшим погибших, то их все равно не вернешь; дело прошлое и хватит в нем копаться, кому надо знать - тот все уже знает; а кому не надо, тому - и не надо.

Я (киношник) отношусь к тем кому "не надо". А мне хочется - и я делаю кино. И узнаю что-то новое, не столько, о самих взрывах, сколько о наших людях, и о себе. В монтажной, несмотря на профессиональный опыт разглядывания ужасов, всякий раз чувстую комок в горле когда женщина с Гурьянова кричит "За что?!". Алёну Морозову, героиню своего фильма, которая была там, внутри, в эпицентре и выжила чудом (и которой чиновники потом говорили "а как же ты тогда живая осталась?" -подозревая в ней аферистку) жалею и люблю как родную. И взрыв этот уже не где-то там. Взрыв - у нас, у меня, в России, дома. Да, да, это можно вдруг почувствовать. И это, рискну показаться высокопарным, и есть любовь к Родине –когда один русский (россиянин если угодно), гражданин из Питера к другому российскому гражданину из Печатников нежность почувствовал, потому что взорвали его, а могли и меня - потому что такая у нас, брат, история и говорим мы оба на этом языке.
Смею утверждать: любовь к Родине и любовь к начальству - две разные вещи; а часто и вовсе противоположные. Знаю, в России это не популярная истина. Потому-то и сжимается всё у нашего человека - я не исключение - при виде критикуемого начальника. Лично мне выдавливать из себя раба помогает моя работа, кино: один раз посмев раскритиковать начальство на пленке я уже не властен над смонтированным фильмом - он живёт своей жизнью и заставляет меня соответсвовать собственному "приступу" смелости. Это ещё и школа демократии. Истинная демократия (еще одно непопулярное в последнее время слово) и истинный патриотизм совпадают в той замечательной точке, когда гражданин к гражданину испытывает чувство солидарности. Демократия это не ненавистный бардак эпохи ваучеров, не отсутствие организующей и карающей вертикали власти - а горизонталь солидарности между гражданами, от москвича к москвичу, от питерца к хабаровцу… Демократия это когда я смею больше любить людей которых знаю, чем вождей знакомых только по однообразным вымученным представлениям по телевизору. Мало того что мы их, госчиновников, не обязаны любить - мы в праве от них требовать: того чтобы они обеспечивали свободу информации, чтобы сами говорили правду, несли ответственность за нашу безопасность, охраняя при этом наши гражданские и человеческие права. Эти люди называются элитой, они наделены властью и влиянием - не потому что они такими родились или им просто повезло, и даже не потому что они умнее нас, а потому, что дали слово нам служить.
С другой стороны начальник тоже человек и его можно понять. У каждого человека свои приоритеты и горизонты. У одного цена на хлеб у другого на нефть, у того интрига с соседом, у этого с неуправляемым губернатором. Как в чувстве любви к нашим близким эгоизм сливается с альтруизмом, так и в большой политике личная амбиция лидера и национальные интересы не всегда отделимы друг от друга. То, что политика грязное дело - истина универсальная. Но в общеизвестной аморальности политики есть свой болевой порог, по достижении которого гражданам здорового общества становится невтерпежь.
Мы знаем о коррупции на самом высоком уровне в Германии, Франции, Италии, США. Мы знаем о злоупотреблениях властью спецслужбами Велибритании и США; мы знаем, как, будучи уличенными, они огрызаются и пытаются наказать и заставить молчать своих обидчиков в суде. Значит везде одно и тоже? Тоже, да не то… Во первых, суды на Западе явно не боятся своих правительств и спецслужб, и сплошь и рядом преподносят им неприятные сюрпризы (так что правительство часто решает не связываться, как недавно в Англии в деле переводчицы, разгласившей оперативную информацию о подслушивании Кофи Анана). Во вторых, все эти острые сюжеты - на первых страницах всех газет и во всех телевизионных прайм таймах, по многу дней, на все лады. Могущественные, казалось бы, лидеры потеют и стареют на глазах, отбиваясь от журналистов и оппозиции: общество требует ответа, и попробуй только лидер сказать "не хочу вступать в дискуссию и не буду". И даже в случаях, когда никто не сомневается, что речь зашла о настоящем шпионе или морально неоправданном разглашении гостайны, информация не задвигается на газетные задворки, а выпаливается с тем же громом, хоть и с другим знаком: мол вот смотрите, что наделал человек!

Вскоре после последней съемки в нашем фильме был арестован Михаил Трепашкин, бывший офицер ФСБ, адвокат сестер Морозовых в деле о взрывах. Он уже сидел в тюрьме, а мы еще заканчивали фильм по многу раз в день видя добродушное русское лицо Михал Иваныча на экране; в интернете мелькнуло, что его обвиняют в разглашении государственной тайны, в одной газете на предпоследней странице пять коротких строчек об аресте… Всё. И что я, еще монтируя интервью с этим человеком, должен думать и чувствовать? О чем догадываться? Где заголовки, официальные заявления, комментарии? Каким образом власть расчитывает донести смысл своих действий до отдельного члена общества - например, обладателя видеозаписей, ставших уникальными благодаря тем самым неисповедимым действиям властей?

Даже отвечая на недавний доклад Американского Госдепа, обвиняющий Россию в нарушении прав человека, в частности Трепашкина (которому там отведено больше места чем Ходорковскому), наши власти таинственным образом забыли возмутиться по поводу героя "Недоверия", не упоминая его вообще. И что нам прикажете думать?

В своём фильме я подозреваю власти не в том, что они взорвали дома, а в том, что они по каким-то неизвестным мне причинам препятствуют законной воле граждан скрупулёзно расследовать все обстоятельства этого грандиозного преступления. И неоспоримый феномен чеченского терроризма не имеет к вышеуказанным подозрениям никакого отношения. От террористов бессмысленно что-то требовать, с ними надо бороться; а вот с органами власти можно и нужно вести вразумительный и жёсткий разговор; – нужно, но возможно ли в наших условиях?

В "горячую тему" взрывов я попал не из журналистики, а из кино. Моя фильмография состоит и из игровых фильмов, и из "доку-драм" о писателях и композиторах. Желание снять документальный фильм на "социальную" тему возникло из смутного чувства, связанного в памяти с числом 1984. Смесь Оруэловского мрака с последней полноценно-тоталитарной советской зимой. Неужели – подзуживает это чувство – за 20 лет мы прошли полный цикл и в нас снова вперился немигающий взгляд Старшего Брата? С той только разницей, что теперь товары продаются за деньги (немалые), а не достаются в давках или по блату. Зато в 1984 у нас, исторически, было всё еще впереди, - надежда, шанс… - а вот теперь… А что , собственно, у нас теперь?
Возрождение России? Беспрецедентный профицит бюджета, рост золотовалютного резерва и ВВП? Низкая инфляция? Или: демографическая и экологическая катастрофы, неконтролируемая эпидемия СПИД-а, алкоголизма, наркомании, психических заболеваний, тяжелейшие проблемы в армии, беспросветная нищета в регионах? Это как посмотреть…Правда вещь относительная, особенно у нас, где "правдой" долго назывался официальный источник вранья. Ведь по Алёше Карамазову есть нечто, что выше правды. У него – Христос, а у кого-то - Государство. Какой выбор надлежит сделать сегодня между правдивой информацией и интересами государства– большинство долго гадать не станет. Вот только действительность диктует свои условия. Действия в интересах народа нуждаются не в демагогии, а в диагностике . Только свободные СМИ способны поставить диагноз больному обществу, только демократии под силу мобилизовать природный иммунитет нации. И аппеляции к нашему какому-то особому, недемократическому, третьему пути, к сталинкому величию и т.п. – это , увы, дымовая завеса. Абсолютизм был когда-то и на Западе, а сталинская Россия (СССР) конкурировала не с ультрасовременными, высокотехнологичными, гибкими демократиями, а, всё-таки, с остатками империй, представителями поздней эпохи индустриальной революции, не говоря уже о нежизнеспособном Третьем Рейхе. От идеи "особого пути" было бы чуть менее тошно если бы она не просматривалась в маршрутах таких ярких лидеров как Мугабе, Чарльз Тэйлор, Аристид, ну и конечно таких наших попутчиков как Каримов, Ниязов и др. И вот только не надо про Китай: чтобы иметь право говорить о работоспособности недемократически устроенного общества, нужно непонаслышке знать о том, что такое работа. Нужно очень хотеть обманывать себя или других, чтобы каким-либо манером пытаться выехать на примере страны, которая производит 99% (на глазок) того, что заполняет наше пост-советское, так сказать, пространство. По всему этому - сегодня взывать к архаической традиции коллективного зверства ( к счастью, не специфически русской, и не единственной на Руси, где был и Новгород и земства) - это подножка России, естественным образом соревнующейся за место под общим сегодняшним солнцем. В этом соревновании - если оно, конечно, проходит в интересах граждан, - нам нужны объективные характеристики и оценки, а не спускаемые сверху новостные заготовки. Никакие предвыборные технологии (как например сбор на предприятиях доверенностей для голосования за "правильного" кандидата в обмен на зарплату) в конечном итоге не заставят несвободного, подавленного, обездоленного человека работать на режим; работать, а то и просто жить. Как кто-то где-то "голосует ногами", русский человек проголосует печенью, сопьётся и окочурится в 57 лет (если повезёт).
Впрочем насчет заставить – думаю найдется немало тех, кто со мной поспорит. Заставить русского человека можно, хоть и не полит-технологиями. Заставить можно силой. И когда сегодня после однопартийных выборов обаятельно-усталый победитель обещает развивать демократию и освобождать СМИ, то вдруг возьми да и мелькни престранная мысль: чем больше искренности в этих слова, при этих делах, тем меньше отсчитано годочков этой политической эпохе. Ибо условия при которых поможет только сила (или так будет сильно казаться) неумолимо развиваются без оглядки на тонкое спортивное семидесятипроцентное обаяние; и дойдя до точки невозврата, условия эти потребуют от фигуры лидера полного соответствия, а при недоборе, молниеносно заменят его на другого, того самого, с которым "мало не покажется"…
Пока же мы живем в эпоху стабильности. Цены на нефть, несмотря на мощь американской военной машины, и благодаря ее неповоротливости, так долго отказываются падать, что уже дурной тон упоминать, что мы от них зависим. Вместе с тем неоспоримо наше превосходство в сфере природного газа, с которым придётся считаться Европе, как бы она не ерепенилась по вопросам экономики, ЕС и прав человека. Достаточно светлым видится будущее, в котором будут изобретены технологии, делающие рентабельным добычу непочатых нефтяных запасов. Ох, успеть бы! Дай Бог Российскому рядовому гражданину –а не только олигарху (пусть и новой, "Единой" формации) или иностранцу – успеть пожать плоды природных сокровищ своей страны. Но повод для сомнения есть. Ведь путь к источнику богатства сегодняшней и будущей России был прорублен трудом миллионов рабов, жертв беспрецедентного по размаху и жестокости государственного террора. И то, что об этом не модно вспоминать в сверкающих пределах Садового Кольца – плохой знак, подпитывающий смутное ощущение сходства между жертвами тоталитарного прошлого и теми, кто должен был умереть в сентябре 99 - чтобы жила и процветала страна, не тормозимая назойливами избирателями КПРФ (вспомним рейтинг после дефолта), либеральными любителями чеченцев и прочей упаднической правозащитной шушерой.
Кто бы эти дома ни взорвал.
Если бы не было последнего фильма Тарковского, я смог бы назвать свой фильм точнее: Жертвоприношение.

Андрей Некрасов
Кинорежиссер

Андрей Некрасов сценарист и режиссёр ( poд. в Ленинграде, 1958) учился ЛГИТМИК-е (актерское мастерство), и в Парижском университете (степень Магистра Философии в 1984 году). Летом 1985г. был ассистентом Андрея Тарковского в Швеции, во время съемок "Жертвоприношения". В 1986 закончил Высшие Режиссёрские Курсы Бристольского университета (Англия).
Снял множество телефильмов, среди них такие документальные драмы как "Пастернак" и "Блудный сын". Его первый игровой короткометражный фильм "Ленин на колёсиках" был отмечен призом ЮНЕСКО Каннского кинофестиваля 1993 года.
В 1997 его первый полнометражный кинофильм "Сильна как смерть Любовь" получила приз международной кинокритики (ФИПРЕССИ) на киофестивале в Маннгейме.
Фильм "Любовь и другие кошмары" - призёр и участник более чем 30 международных кинофестивалей – в том числе в Берлине, Роттердаме, Сандэнс и др.
Андрей Некрасов автор и постановщик нескольких пьес, которые с успехом идут в театрах России и Германии, как например спектакль "Кёнигсберг", по собственной одноименной пьесе, в Берлинском театре Фольксбюне.
Премьера его фильма Недоверие состоялась на самом престижном всемирном кинофестивале независимого кино Сандэнс, США и в мае 2004 выходит во всемирный кино - и теле прокат.




Мы должны выбраться из русской классики
Кинорежиссер Андрей Некрасов о себе, Чечне и отечественной культуре
Марина Латышева


На прошлой неделе в Москве появился международный фонд, который будет пытаться всеми правдами и неправдами развивать в России кино. Первый проект Фонда-Инсайт (независимый распорядительный фонд инвестиций в международное производство и прокат кино- и телепродукции) - российско-канадско-немецкий фильм "Красная Америка". Презентация съемок самого фильма уже прошла в Доме кино при спонсорской поддержке брэнда "Stella Artois" месяц назад. В новом проекте задействован разношерстный набор звезд – российская звезда Сергей Юрский, звезда сериала о Джеймсе Бонде Изабелла Скорупко, звезда Голливуда и MTV Эстелла Уоррен и просто звезда Ванесса Редгрейв. И все же фильм больше российский. Его снимает российский режиссер Андрей Некрасов.
Правда, Некрасов больше известен за границей, чем в России. Он дружит с Ванессой Редгрейв, соседствует офисами с Гарри Олдменом, за его фильм спорили фестивали в Берлине и Роттердаме, а Роберт Редфорд лично приглашал его в США. В "Красной Америке" с ним пожелал работать один из лучших голливудских продюссеров Питер Хоффман, крупнейший в США прокатчик, долгое время бывший консультантом в компаниях "Мирамакс" и "Дисней". Фильмы Некрасова показывали по телевидению от Голландии до Австралии. А в России самый известный кинокритик Юрий Гладильщиков признавал, что мы этого режиссера, к сожалению, пока еще не слишком знаем. Об этой странной ситуации, о политике, о русской культуре и о многом другом в интервью "Версии" - АНДРЕЙ НЕКРАСОВ и ОЛЬГА КОНСКАЯ, его супруга, его продюсер и главная героиня большинства его фильмов.

- Я знаю, что вы изучали кино в Колумбийском университете, затем оказались в Париже и Лондоне, работали на ВВС и сняли для этой компании некий очень удачный документальный фильм.

АН: В Колумбийском университете в США я изучал философию и языки, кино было хобби. Хотя из-за любви к Тарковскому я следил за кинопроцессом. А потом мне, как лучшему студенту, предложили стипендию в Париже, и я не отказался. Потом устроился на работу на русскую службу ВВС в Лондоне. В Лондоне же я пошел в киношколу, затем закончил режиссерские курсы в Бристоле. А потом на ВВС мне и заказали тот самый фильм о русской эмиграции в Америке. Тогда только-только начиналась перестройка, и эта тема была модной. Но нам хотелось найти свою фишку, и мы сделали все наоборот. Мы сняли фильм о семье, которая решила вернуться в Россию. Это был питерский художник Синявин (в свое время участвовавший в "бульдозерной выставке") с женой и детьми. Причем, жена и дети возвращаться, КАЖЕТСЯ, не хотели. У жены была неплохая работа, дети учились. Но художник, уехавший по политическим мотивам, желал вернуться на родину и настоял на своем. Мы снимали их ЖИЗНЬ и СЛЕЗЫ в США, их жизнь, их сборы. Было много смешного. Например, история с сотрудником КГБ в российском посольстве в США. Он не понимал, почему они хотят вернуться, долго им не верил, подозревал их в чем-то. Семья Синявина прилетела в Лондон и там, что называется, зависла. Мы хотели снять их прилет, встретив их в аэропорту в Питере, но английской сьемочной группе не давали визу. Художник с женой, детьми и чемоданами сидел в Лондоне и ждал, когда решится эта проблема. И все время молил, чтобы его отпустили. Мы с трудом уговорили его подождать, пока нам, наконец, не дали визу. Мы летели на разных самолетах, буквально просили наших пилотов лететь быстрее, как бы не странно это звучало. Фильм получился - он был признан лучшим документальным фильмом года в Англии и был показан по телевидению в Англии и в США.

- Вы получали призы самых разных фестивалей - от Канн до Манненгейма. Как наши фильмы попадают на эти фестивали?

АН: В организационной структуре каждого фестиваля есть отборщики фильмов, отвечающие за определенный регион. Им СТУДИИ и посылают свои фильмы. Общение с ними – это хитрая интрига, к ним подлизываются, с ними "СТРОЯТ (ВЫСТРАИВАЮТ) ОТНОШЕНИЯ". Это нормально. НО МЫ, ГРУБО ГОВОРЯ, – НЕ МОСФИЛЬМ И НАМ ТРУДНЕЕ. ЧЕЛОВЕКОЧАСОВ НА ПИАР НЕ ОСТАЕТСЯ. Обычно фестивали показывают премьеры. Мне приятно, что для моего фильма было сделано исключение. И Берлинский, и Роттердамский фестивали хотели прокатать у себя премьеру "Любовь и другие кошмары". Роттердам успел раньше. Но в Берлине посоветовались и поставили этот фильм и у себя тоже. Вообще, если раньше было четкое разделение на андеграундные фестивали и фестивали более традиционного кино, то теперь все изменилось. Любой фестиваль имеет секцию авторского кино, (андеграунда?). Сегодня все показывают кино разных стилей и жанров. Даже фестиваль "Сандэнс", 30 лет назад основаный Робертом Редфордом. Он задумывался, как фестиваль АМЕРИКАНСКИХ НЕЗАВИСИМЫХ, альтернатива "Оскару". Теперь НЕЗАВИСИМЫЕ СТАЛИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИЛОЙ . Вообще же этот фестиваль сделан вполне с ГОЛЛИВУДСКИМ РАЗМАХОМ (НО С ЕВРОПЕЙСКИМ ВКУСОМ). Вы бы видели, какие там приемы, какие отели, и какие за всем этим стоят деньги. Это УЖЕ ни хиппизм, в Солт-Лейк-Сити, где он проходит, съезжаются САМЫЕ серьезные люди.
К организаторам фестиваля попала кассета с нашим фильмом, причем, записанная с экрана и без субтитров, на русском языке. Они позвонили и попросили кассету с переводом, а у нас тогда перевода не было. И мы выслали сценарий. И отборочная комиссия, не стесняясь, расписала сценарий по ролям, и эти люди сидели на просмотре и сами читали текст. И в результате мы получили приглашение лично от Редфорда. Ольга даже сначала не поверила, перезванивала и уточняла, не шутка ли это. Наш фильм был первым русским фильмом, появившимся в "Сандэнс" ЗА МНОГИЕ ГОДЫ.

ОК: Мы вообще часто куда-то попадаем случайно. Вот и сейчас я была в Каннах, узнала, что Андрея тамошние критики и тусовка знают и уважают и настояла, чтобы Андрей прервал работу над новым сценарием и немедленно прилетел пообщаться, повертеться среди нужных людей.

- В вашем новом фильме будет сниматься Ванесса Редгрейв. Я знаю, что вы давно знакомы, и это - не первая ваша совместная работа.


ОК:
Мы знакомы с ней с тех пор, когда Андрей работал в Лондоне. Она любит Чехова, увлекается русской культурой и Россией вообще, она часто появляется в русской тусовке. И потом, в общении она очень простой человек, совсем не звездный, у нее очень простая квартира. Но эта простота обманчива, она не касается работы, она – очень деловая и ТРЕБОВАТЕЛЬНАЯ женщина.
Весной 2000 года, когда снова стала актуальной чеченская тема, она позвонила, поинтересовалась, чем мы занимаемся, и предложила сделать фильм о Чечне. Тот фильм о войне в Чечне, который она привозила в Россию, и снял Андрей. Недавно она устраивала недели ченской культуры в Лондоне и Париже. Мы тоже принимали в ней участие. Она по натуре подпольщица и революционерка. Ее дочери – они тоже актрисы, известные в Голливуде Наташа Ричардсон и Джоли Ричардсон. Наверное, они относятся к общественной деятельности матери, как к причудам и, что называется, позволяют матери чудить. Но для нее это настоящее дело, она - подвижница.

- Ваш последний фильм "Любовь и другие кошмары" сравнивали с "Москвой" по сценарию Сорокина. Как вам это сравнение, как вам желание современных писателей работать в кино, кого из современных авторов вы считаете достаточно кинематографичным и хотели бы экранизировать?

АН: Я знаю о таком сравнении. Правда, Сорокина я ПОЧТИ НЕ ЧИТАЛ, а фильм почти не смотрел (кусочек на фестивале). Вообще же экранизировать современных писателей можно. Для меня лучший из наших современных авторов – Фридрих Горенштейн. К сожалению, он недавно умер. Он мало известен в России. Так вот этот писатель по происхождению киношник. Он работал с Тарковским и Михалковым. Его проза, может быть, не столько кинематографична, но она очень глубока. А для того, чтобы снимать, нужен не сценарист, нужно, чтобы цепляло. (((((В свое время Горенштейн уехал из России, поэтому когда выходили фильмы по его сценариям, такие, как "Раба любви" Михалкова, он не указывался в титрах))))). МОЖНО ВСЕ СВЕСТИ К ВКУСУ, ((((Кино вообще - хороший индикатор ценности литературного произведения.))) НО Я читаю Пелевина и не понимаю, как это можно экранизировать. ЭКРАНИЗОВАТЬ НУЖНО ТО ОТ ЧЕГО ИСХОДИТ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ТЫ САМ НЕ СМОГ БЫ ЭТО НАПИСАТЬ. (((((Пелевин, Сорокин, частично Виктор Ерофеев – мне это не близко)))). (((Хотя из "Русской красавицы" можно было бы сделать кино (ПОПЫТКА БЫЛА)))) ((И )) Я бы с удовольсвием снял фильм по Астафьеву. Мне Астафьев интересен, как материал. Но он еще более далекий от коммерческой ценности, чем Горенштейн, а для запуска кино это, увы, важно.

- А как вы относитесь к возрождению российского кино. И вообще к теме русской культуры. Вот недавно – и наша газета об этом писала - художник Илья Глазунов высказался в том духе, что в Америке нет культуры, а мы, хоть и находимся в кризисе, имеем великое прошлое.

- Сейчас много говорят о возрождении русского духа. Я не верю большинству наших деятелей, которые об этом говорят. Сама система не позволяет нашим делать русское кино. Французы добились того, что они конкурируют с американцами на их же поле. Они держат свою культуру. Прокатчики, которые прокатывают американское кино во Франции, там платят специальные налоги, которые идут на развитие кино французского. У нас нет такого внутреннего процесса. Так что первично все-таки государство, нужна очень четкая и конкретная политика протекционизма. У НАС ЕСТЬ ПРОТЕКЦИОНИЗМ, ТОЛЬКО НЕ НАЦИОНАЛЬНЫЙ, А КЛАНОВЫЙ. А ОН НЕ ПРОСТО ОТЛИЧЕН ОТ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОГО, А ПРОТИВОРЕЧИТ ЕМУ.
Что касается русской культуры, то она действительно особенная. Я понимаю и Россию, и Запад и вижу, какие они разные. Адреналин вырабатывается на преодолении. Вот, например, Сокуров. Я знаком с ним и его кино. Он сделал из себя феномен, часть русского культурного ландшафта. Но в контексте возрождения русской культурной традиции он не является для меня лидером в этом направлении. Должен появиться русский, который станет РАСПОЗНАВАЕМ на карте мировой культуры. ТАКИМИ БЫЛИ НАШИ КЛАССИКИ.
А речи по поводу отсутствия культуры в Америки – это бред. Это даже не обсуждается. Что касается нашего великого прошлого… Сегодня в русской культуре дефицит тем. Псевдопроблемы, псевдотемы, все жуют одно и то же. И мне подозрительно, что 90% того, что происходит, происходит на основе русской классики. Я люблю русскую классику, но ЕЕ АКТУАЛЬНОСТЬ ЛИШЬ ОТТЕНЯЕТ БЕДНОСТЬ современности. Мы должны выбираться из русской классики. Пребывание в ней, УТОПАНИЕ в старом С ГОЛОВОЙ создает иллюзию продолжения развития. А развития на самом деле нет.



Частное мнение

Фашизм с человеческим лицом


К своеми фильму режиссёр, после десятков часов монтажа и многочисленных показов, привыкает. Привыкает даже к кадрам смерти. Даже смерти детей. Такова природа восприятия. Когда в программе НТВ "Глас народа" в прошлую пятницу депутат Государственной Думы Асланбек Аслаханов после просмотра документального фильма "Детские рассказы о Чечне" сказал Светлане Сорокиной, что у него "..просто нет слов…", я понял, что фильм подействовал. Аслаханов во-первых досканально знает действительность в Чечне, во-вторых за словом в карман обычно не лезет.
Впрочем, наш короткий фильм об убитых и раненых детях возымел противоположный эффект на другого зрителя в студии. То не только не лишился дара речи, а даже подзарядился энергией, так, что голос его звучал бодро и молодо. Я, к своему изумлению, побоялся тут же повернутся и посмотреть на этого человека; что это приятный пожилой господин, которого затем, в течение передачи называли не иначе как "политолог".
Что же такого он сказал? А вот что: чеченские дети это будущие бандиты, а поэтому хороший чеченский ребёнок – это мёртвый ребёнок.
Сидя перед камерой телемоста в Лондонской студии Ванесса Редгрейв (знаменитая английская актрисса и продюссер "Детских рассказов") решила, что в синхронном переводе допущена ошибка. Её время в эфире кончалось и на следующее утро, выслушав мой подробный рассказ по телефону она сокрушалась, что не ответила "политологу" в "соответствующих выражениях". Про себя я подумал: какие такие выражения неизменно, даже в гневе корректной англичанки, могли бы задеть убеждённого ксенофоба и рассиста? Актриса убежала на работу в Национальный Театр (где она играет Раневскую в "Вишнёвом саде"), оставив нас наедине со своим национальным несчастьем. Надо отдать должное генералу Боковикову – он был первым (из тех кто имел право, даваемое ведущей, взять слово) кто "отреагировал" на сентенцию политолога: - За пятьсот рублей чеченский мальчик бросил гранату в российских солдат; солдаты заметили это, но мальчика не застрелили. Само по себе то, что взгляды политолога (Александр Ципко) являются фашистскими по самому распространённому определению было для меня настолько очевидно, что охоты говорить об этом во время передачи не было. (Мелькнула мысль об уголовной ответственности за разжигание национальной розни). Я ощутил необъаснимую слабость во всём теле, паралич воли, сродни видимо тому, что чувствовали многие европейцы при звуке речей Гитлера начала 30-х.Это ещё не был страх, а лишь отказ иммунитета логики бороться с абсурдом зла.
В те полторы-две минуты, отмеренные мне в эфире Светланой Сорокиной, я попытался завести с толчка забуксовавшую, на мой взгляд, дискуссию вопросом: Что же такое происходит в Чечне – антитеррористическая операция или "тотальная" война? Это имело прямое отношение к теме передачи "Цена войны": моральная и юридическая недопустимость огромного количества невинных жертв (офицальной статистики нет!), предстала бы совершенно в ином свете, если бы мы пресекали плавные и удобные переходы наших лидеров от формулировки "антитеррористическая операция" к термину "война".
Под борьбой государства с терроризмом большинство граждан цивилизованного мира понимает трудную, подчас неблагодарную работу государства, верхушка айсберга которой видна населению в образе деликатных автоматчиков в аэропортах, изчезнувших урн для мусора и споров в парламентах о некоторых ограничениях прав граждан в области тайны телефонных переговогов и т.п. ( в Северной Ирландии было посерьёзней, согласен). Положим, у нас было тяжёлое историческое "детство". Положим, что такие страны как Турция, Израиль, Югославия и, коллективно, страны НАТО, в разной степени, подали нехорошие примеры (из недавних).
Но я хотел бы посмотреть в глаза тому человеку, который скажет, что степень разрушения невоенных объектов и количество жертв среди гражданского населения сопоставимо с любым из вышеуказанных примеров.
В Чечне, конечно же, идёт война. "Полнокровная" война дряхлеющей империи с непокорной колонией (из более давних параллелей приходит на ум война в Алжире 50-х годов, по поводу которой жёсткая самокритическая компания ещё не раз разгорелась во Франции в уходящем году).
Чеченская война принадлежит к редкому и циничному разряду войн не-названных ( что гораздо коварнее – просто не объявленных), войн не-признающихся, войн нечестных, ибо даже высокомерный и жестокий агрессор может честно говорить о своих намерениях.
Несчастье втом, что война в Чечне это акт мести государства, во-первых, не способного и не желающего проделывать скурпулёзную, дорогостоящую, высокоорганизованную работу по современной борьбе с терроризмом, а во-вторых, бессильного обеспечить экономическим благосостоянием и объединить культурно-историческим авторитетом остатки своих колоний. Вот более пространный вариант того, что я успел сказать в эфире.
А вот что не успел: тяжкой представляется мне доля нашего президента. Я, ка ни странно, могу поверить , (если не учитывать туманной геополитики и конкретных трубопроводов), что он по-своему искренен, когда, понижая голос и штурмуя неприступные паузы, предлагает обществу очередную вариацию на тему "борьбы с бандитами", "восстановления законности (!)", "доведения до конца".
Не исключено, что В.В. просто не может себе признаться в том, что одинаково очевидно и для верной ему армии и для его оппонентов: что он ведёт войну с целым народом и что своим высоким постом он обязан поддержкой большинстве граждан именно идеи мстительной войны, а не профессиональной, политкорректной, антитеррористической операции.
Образ чеченца, как чего-то уродливого, коварного, почти зверинного и бесконечно чуждого – к тому же подчас устрашающе, необъяснимо победоносного – вот в чём спрятан и надёжно хранится (до поры до времени) резерв доверия к "силовой" политике правительства.
Причём, парадоксально, что этот вид нетерпимости, если не сказать расизма, находит сегодня своё едва ли не наиболее чёткое выражение в российском среднем классе, в интеллигенции, в её расширенном, советском понимании.
Парадоксально – потому что интеллигенция в "классическом" значении всегда, по определению, защищала жертвы произвола тирании и низменно-иррациональных, стадных инстинктов в обществе.
Увы – у нас на глазах, после тяжёлой и продолжительной болезни, Русская Интеллигенция, кажется, всё-таки умерла – и как класс, и как понятие. Социологический нонсенс эпохи залихватского капитализма. Полуслепая нищенка с разбитыми очками, выставленная на злорадное посмешище пост-советской знатью (включающей многих мастеров искусств) и новыми капитал-шовинистами. Наступила умеренная, но всё так же по-русски нескончаемая зима совести, когда моральные и исторические критерии заменены "хорошим вкусом" на модели псевдо-цивильности, псевдо-политики, псевдо-государственности, псевдо-патриотизма. Увы, зв свежей краской Ћукрепления государстваЛ, продолжается и ускоряется его развал.
Те из сегодняшних лидеров, кто искренен в своих империалистических амбициях, воображают себя стоящими у исторической карты России, толпясь на самом деле у рулеточного стола. Они планируют строить новую, сильную Россию сугубо на фундаменте материализма, при всём провозглашении духовных ценностей и сотрудничестве с Церквью.
А как известно, рецептов выигрыша не рулетке не существует. Есть временное везение, взлёт цен на нефть… А дальше?
Дальше та ужасная, необъяснимая слабасть в членах от выкриков фашиста-одиночки. Что же делать аккуратному государственному мужу на виду у страны и мировой общественности?
Можно обратится к народу и коллегам по госбезопасности с вежливым призывом к умеренности. Можно спровадить поскорее проблематичное "високосное" столетие и поднять бокал…
"А может надо просто помнить долг, от первого мгновения до последнего"?..

Андрей Некрасов
Кинорежиссёр.

Опубликовано в газете "ВРЕМЯ МН" 28.12.2000